Висит пажик на люстре, не прыгает, раскачивается. Потому что выбрать надо, куда прыгнуть, чтобы не сшибить ни столика с рукоделиями, ни кресла, ни столба от балдахина.

— Эх, бабка! — вися вот этак, горестно говорит паж. — Не знаешь ты, бабуля, что такое любовь!

— Откуда мне, старой? — хмыкает бабка. — В наши времена ничего такого и в помине не было.

— И не понять тебе, бабка, — продолжает паж, прицеливаясь ногами, — как может страдать человек, мужчина, рыцарь, если он любит, а его не любят!

— Не понять, — соглашается ведьма, наблюдая. А было-таки на что посмотреть, когда паж, соскакивая с люстры, опрокинул столик и шлепнулся посреди мотков шерсти и шелка с торчащими из них иголками!

— Ой! Все равно я молодую графиню люблю, с кем бы она там ни отплясывала! — восклицает паж, вытаскивая из-под себя здоровенные ножницы, которыми старая графиня кроила холсты на рубашки служанкам. — Она же сама не знает, что отплясывает! Она же не виновата ни в чем! Ведь она утром просыпается — и ничего не помнит!

— А ты откуда знаешь? — интересуется бабка.

— Знаю! — гордо говорит паж и встает на ноги. — Бабуль, а бабуль! Давай пойдем за ними! Ты же знаменитая колдунья! У тебя такие заговоры, что ты с этими плясунами разом справишься!

— Может, и справлюсь, — отвечает старая ведьма. — Только главное — дудочку заполучить, а тут без шума не обойдешься... Погоди встревать, я не про обычный шум говорю! Понимаешь, внучек мой драгоценный, когда я колдую, ну, заговор читаю или знаки над огнем делаю, от меня вроде как свет исходит, только глазами его не видно, и вроде как звон идет, но его ушами не слышно. Любая другая колдунья этот звон уловит и скажет, где я нахожусь, а злодей Маргарелон — еще и чем именно я занимаюсь! Вот что плохо. Опомниться не успеем, как он налетит!

— Погоди, бабка! — вспомнил паж. — Ты же девиц усыпляла! И страже глаза отводила! Разве тогда от тебя свет со звоном шли? Врешь ты чего-то, бабуля!